Снова я, по счёту — девятый, в кабинет, сегодня — восьмой.

Капнут йодом и смажут ватой, может быть, отпустят домой.

Был я очень долго зависим от обильных словами газет, а потом — от коротких писем, а теперь — от тебя, кабинет.

Что мне скажут, как только смажут йодом или чем там ещё?

От чего мне ещё откажут?

Что мне бросят через плечо?

Колотьём, ломотою, болью и в костях оседающей солью, храпом в лёгких, шумом в ушах, затруднённостью даже шаг сделать, —

эта зависимость снова подтверждается каждый день...

О, врачебные дело и слово!

О, врачебная тень на плетень!

О, врачебная злая усталость на исходе рабочего дня!

Но пока всё это писалось, очередь дошла до меня.

4.4

Покуда пространство лежит в прострации, и, в лучшем случае, тупо храпит, время уже успело проспаться, оно работает, а не спит.

Оно проснулось очень давно.

Ему это было важно и нужно.

Покуда пространству всё равно — время активно и неравнодушно.

Пространство — тело, а время — душа.

Падение шёлка на землю

Курочат оперную швальню, а день и светел и погож, цветаст и пёстр, похож на свадьбу, и на гуляние похож.

Когда свалил державу шок, и государство в распаденьи, —

разматывается при паденьи из окон

бутафорский шёлк...

Разматываются не спеша пудовые большие штуки. Разматываются, как душа разматывается вдруг от муки.

Шёлк гнил и скользок, как налим.

От стирки быстренько слиняет его окраски анилин, но это дела не меняет.

Он, безо всяческих затей, на ватные, на одеяла пойдёт, и мёрзнущих детей укроет. Здесь его немало.

В тылах у всех наших побед без одеял детишки стынут.

И снова штуку шёлка скинут в окно. Ещё одну — вослед.

И в этом шёлке сыщут толк, и он получит назначенье.

Как жёлт, как синь, как зелен шёлк, разматывающийся при паденьи.