Я, ничком лежащий, я, дрожащий,

я, былинку в кулаке держащий, на спину переворачива­юсь!, чтоб землю чуяла спина, не могу я без сознанья зрячего, должен видеть, как летит она.

рекомендуем техцентр

Бомба, отрываясь от крыла, чёрным крестиком была, но едва земли достигла, дерево воздвигла.

Вырастают пыльные деревья, грязные деревья вкруг меня.

Обрастает бедная деревня рощицей из дыма и огня.

Смерть, когда её не только слышат — видят, смерть, когда она на сцену выйдет, и восстанет во весь рост, — она менее ужасна и страшна.

На спине лежу, гляжу и вижу, как она всё дальше и всё выше, чёрный крест, пометивший крыло, в даль и высь куда-то пронесло.

Это с каждым случиться должно хоть раз в жизни —

Разлив.

А шалаш ли сплотив, или зябкую глину разрыв, и настлав брёвна стащенные

пожарища,

обитаешь в землянке — и ты и товарищи...

Всё равно. Но Донец — не широкая, в общем, река, разлилася в этом марте на два километра, зацепившись пехотою за её берега, окопавшись в грязи, мы сидим на плацдарме.

Наверное, птичий кормилец жил в комнате до меня, и множество птиц кормилось здесь в ходе каждого дня.

Заметили перемену, кричат, куда он ушёл?

Но я по его примеру им крошки сыплю на стол.

Даю по его почину, который продолжить пришлось, чтоб каждой пришлось по чину, и по голосишку пришлось.

И раз уж пришлось родиться прекраснейшей из традиций, чтоб в комнате птиц кормить, — пусть так уж тому и быть.

Удовлетворить его довольствием, удовольствием и продовольствием! Всем, что хочет, — удовлетворить! Вволю дать ему поговорить!

Пусть он всё, что хочет, публикует, пусть он торжествует и ликует.

Сначала юмор помогал. Потом и юмор перестал.

Куда гонял телят Макар! Теперь уж не погонит: стар.

Сначала было хорошо, а после было ничего, а после стало всё равно — теперь уже давным-давно и даже юмор ни к чему, хоть почему — я не пойму.