В глухом разгаре ночи они являются за столиком мерцающих кафе, куда забредают бродяги хлопнуть последний, лишний стаканчик. Они невозмутимы, и бледное золото их локонов падает на боттичелливы выи. Они глядят сквозь нас и мимо глазами, полными иных небес: они видят только друг друга, и знают, что нас нет давно, и не ведают, были ли.

Ни родинки, ни тени, ни морщинки, как на эмалевых ликах Бронзино. Нетленным жестом они отстраняют меню, и гарсоны в заправских фартуках подают им охотно нектар амброзийный в удлинённых и тонких сосудах, видя, что пробил ангельский час.

Не слышны их жемчужные речи, они не едят и не курят и отсутствуют в раме означенной яви, на сломе гибельного утра, когда вернутся в свои полотна, в свой голый мрамор в почивших парках, в аллеи снов и полых пробуждений, оставаясь на прежнем, незанятом месте.