Теперь они аккуратно скрываются в спальне. Дверь чердака отворяется, в проеме — Анины глаза. Сидит на коленках, придерживая дверь.

Мать:

   Ты же понимаешь, это будет второй наш ребенок...

Отец:

   Сотый раз говоришь. (прерывисто) Пер­вый вон себе жизнь ломает.

Как бы тихо они ни говорили, их сегодня слушает весь дом, и, кажется, даже музыка — хо­рошо, что они не знают.

Мать:

   Передумает еще. Это ж тебе не цветы со­бирать.

Отец:

    Поздно будет.

Это и впрямь сегодня уже говорилось. Мать долго тянет воздух: в себя; обратно. Потом го­ворит:

   А если утопить, когда родит. в колодце? Сказать: мертвый.

Отец теперь наоборот пытался вдохнуть и выдохнуть быстро — что-то помешало. Спасла какая-то старая мысль:

    Лучше б папашу.

Пауза — мать изучает простынь, сосредото­ченно, как и требует темнота. Наконец:

    А ты что, никогда не хотел стать дедом?

Постепенно внутри воцаряется то же, что и

снаружи — темнота, звуки смешиваются, и мож­но сказать, что тут тоже сегодня существенно ничего не изменится.

* * *

На серые, выцветше-голубые дома падает бе­лый рис. Слетается к печным трубам, норовит упасть внутрь (и умереть в темноте, жаре, ды­ме). Птицы на проводах и заборах хохлятся, стряхивают рис с себя. Окна слепнут все чаще — то от дыханья печей, то от дыханья мороза.

Утро. Мать раскинула по кровати штаны, платья, кофты и прочее. Выбирает.

На краю кровати, спиной к ней, в одном бе­лье — Аня. То ли женщина, то ли подросток — острые плечи, локти, колени, но круглый живот. Взгляд — в окно; взгляд давно и неизлечимо больного; но в глазах отражается снег и все рав­но они (если кто-то еще не заметил) красивые.

Мать — очередную шмотку — к ее спине, к себе — и:

    Так, нет, это я сегодня одену.

Откапывает другую:

    Подойдет?

Аня смотрит в окно.

Мать собирается дальше.

Потом Аня все-тки берет то, что ей оставили (зимой мать любит однотонное), спокойно оде­вается, забирает с кровати заждавшейся плеер.

* * *

Открываем дверь; пара рисин, стылый воз­дух — внутрь, мы — наружу. Play (репертуар все тот же).

Поля покрыты манной кашей. Птицы роются в ней, пытаются съесть.

Автобус по ней едет мягче. Небо облокоти­лось на крышу, сползает к окнам.

Аня сидит рядом с бабкой, которой часто усту­пала место. Бабка косится, как на нечисть (будь ее воля — наверно, пересела б). Детишки глядят любопытно, не отводят взгляд, если Аня посмо­трит. Взрослые — отводят или стараются вовсе не замечать. Как бы то ни было, с этой зимы на маршруте работает маленькое развлеченье.

Когда оно сходит в поселке, пары глаз закры­ваются — остается по старой привычке дремать.

Развлеченье топает к школе. Асфальт заму­рован в лед. Прохожих немного. Но то на углу врежешься в удивленный взгляд; то из подъез­да — сальный; то со скамейки — на тему «во мо­лодежь пошла». То сверху, с вывихнутой чер­ной ветки — «Человек пошел. Ну и что». Плеер предупреждает о них: они, как и все, всегда в такт.

Школа. Среди разноцветной одежды, по­движных тел, лиц, в коридоре ли, в классе — Аню видно, в странной одежде, со странной фи­гурой.

Жать stop она и не думает; так что приходит­ся всем и здесь подчиняться ритму.

Физрук всегда цокает языком — в спину.

Охранник качает сединами.

Биологичка, бывает, как-то странно ежится (может, это и не с Аней связано).

Толкаем дверь в духоту раздевалки (или в кафель туалета) — рты закрываются, глаза сбе­гают, лица становятся неестественны (не смо­тря на то, что слов Аня бы все равно не услыша­ла, а на ее лице — ни малейшей обиды).

Урок все, кто стоит у доски, превращают в концерт (если Аня, конечно, решает смотреть на них, а не в окно).

Саму ее застаем у доски с тряпкой.

Отвечать почти не вызывают: проходят мимо парты (фамилии в списке)... передумывают. За­то приспособили к хозяйству: только перемена и все утекают из класса — училка шевелит губа­ми, смотря на Аню. Значит, надо чесать за во­дой, либо с тряпкой, либо с бутылкой (там, в туалете, опять помешаешь общаться). Вернуть­ся, задумчиво поводить мокрым по зеленому (он же должен успокаивать, этот цвет?).