В нашем Роквиллском центре электроники и компьютеров по стенам развешаны большие портреты ученых, создавших в ХХ веке свою перевернувшую мир науку. Обычно, пока муж рассматривает компьютеры, я всматриваюсь в лица этих людей. Они умные и очень живые — и сильно отличаются от сонных, будничных и мало­выразительных лиц, меня окружающих; что-то такое горит в их взгляде, что пере­носит тебя в будущее, в сны фантастов, в разговоры о каком-то новом, улучшенном человеке...

В книге Евгения Берковича, рассказывающей о предшествующей стадии разви­тия физики, о физике, в которой — с появлением квантовой механики, теории отно­сительности, с началом изучения термоядерных реакций — тоже произошла настоя­щая революция, лица ученых имеют такое же излучение. Вообще-то, если у человека живой взгляд, он необязательно должен быть физиком-теоретиком, он может быть геологом, философом или поэтом. Главное, что объединяет всех «владельцев» та­ких лиц, — живущий в них чертик познания, интерес к миру, творческий задор...

рекомендуем техцентр

 

Физик и математик по образованию, затем, после эмиграции в Германию, ус­пешный руководитель проекта в крупной немецкой компании, ныне писатель и из­датель популярных сетевых журналов и альманахов («Семь искусств», «Еврейская старина», «Заметки по еврейской истории», «Мастерская»), Евгений Беркович — еще и популяризатор науки и ее героев. Делает он это на свой манер.

В той книге, которая лежит передо мной, судьбы всех ученых-физиков, о кото­рых ведется рассказ, связаны с жизнью еще одного постоянного героя Берковича — писателя Томаса Манна. Прочитав книгу, я подумала вот о чем: как легко было авто­ру рассказать биографию человека, которому посвящено повествование, — физика Петера Прингсхайма, выстроив ее линейно, — родился, учился, сделал открытие...

Но... Евгений Беркович совмещает в себе два дара — математика и литератора, к тому же, как мне кажется, у него юношеская тяга к «заверченному сюжету». По­сему рассказ-биография приобретает черты приключенческой повести с элемента­ми расследования. По ходу писатель успевает нам поведать о великих немецких фи­зиках и их работе, рассказать об истории двух крупнейших немецких университетов, хорошо известных в России, Гёттингенском и Гейдельбергском, нарисовать картину зарождения и развития национал-социализма в Германии, окунуть нас в гущу ев­рейского вопроса, «окончательное решение» которого так и не удалось фюреру и его подручным... «А где же здесь Томас Манн?» — может спросить внимательный чита­тель. В том-то и дело, что сюжет книги строится вокруг этого крупнейшего немец­кого писателя ХХ века, как вокруг опорного столба. И в этом мне видится весьма любопытный писательский ход.

Но и сама по себе биография Петера Прингсхайма словно специально склады­валась на радость будущим биографам. Был он братом жены Томаса Манна Кати, сыном известного в Мюнхене профессора математики, богача, коллекционера и лю­бителя искусств. Семья была еврейская, но далеко отошедшая от иудаизма. В письме к брату Генриху Томас Манн писал о своих новых знакомых: «В отношении этих людей и мысли не возникает о еврействе, не ощущаешь ничего, кроме культуры». Большой слой немецкой еврейской интеллигенции к началу ХХ века почти полно­стью ассимилировался: адвокаты, врачи, профессора, музыканты, будучи евреями по крови, говорили на чистом немецком языке, воспитывались в немецкой культуре, исповедовали христианство, имели мало общего с традиционными еврейскими цен­ностями. Знали бы они, что для пришедшего в 1933 году к власти Гитлера значение будет иметь только то, что они евреи по рождению, а потому подлежат уничтоже­нию вместе со своими неассимилированными сородичами. В Советском Союзе нечто аналогичное, хотя и без формулирования «расовых законов», происходило в пору «борьбы с космополитизмом» в 1948—1949 годах.

Если вернуться к Петеру Прингсхайму, то можно сказать, что ему по-челове­чески сильно не повезло. Судьба два раза подставила ему подножку. И это никак не было связано с его еврейством. В первый раз он был задержан и пять лет про­вел в лагере в далекой Австралии, куда поехал на международную физическую кон­ференцию, совпавшую с началом Первой мировой войны. Но этого мало. В начале Второй мировой войны он жил в Бельгии, власти которой отправили его как немец­кого гражданина в концентрационный лагерь на юге Франции. Вот оттуда, уже как еврей, он легко мог попасть в печи Освенцима. Оба раза спасло его только чудо вку­пе с заступничеством родственников и друзей.