А у Иудиной колыбели, которая металлическим острием вонза­лась жертве, подвешенной в петле, «сами знаете куда», разразилось прямо-таки ликование. Тем сильнее зрители были разочарованы, когда бородатый учитель истории сказал, что модель построе­на по описаниям и нельзя с уверенностью утверждать, применя­лось ли такое орудие пытки когда-либо в действительности.

Экскурсия еще некоторое время продолжалась, но Вайлеман больше не слушал то, что рассказывал гид. У каждого орудия пыт­ки он стал представлять себя в роли пытаемого, что, разумеется, было полной чепухой, ведь теперь не средневековье, и все равно он не мог избавиться от навязчивых представлений — после того, что пережил. Он всегда плохо переносил боль, Дорис была пра­ва, называя его слабаком, потому что из-за пустякового гриппа он сразу ложился в постель умирать. «Мне достаточно было бы по­казать «испанский сапог», — размышлял он, — и я бы все расска­зал, выдумал про себя напраслину, чтобы хоть в чем-то признать­ся. Да я бы даже не допустил до этого, сбежал бы раньше, скрылся под чужим именем. Раньше, когда еще не было биометрических паспортов и компьютерных программ опознавания, это еще было возможно, но теперь... Мне следовало бы действительно скрыть­ся, — думал он, — где никто не станет меня искать, должно быть какое-то место, откуда я мог бы продолжать расследование, оста­ваясь вне наблюдения, но такого места нигде нет, уж не в Швей­царии точно и не в XXI веке, теперь перманентно живешь, будто в рентгеновском аппарате, весь прозрачный под колпаком».

Он внезапно ощутил в своей ладони чужую руку; она прокра­лась к нему, как взломщик. Женщина, которая не оставляла его в покое с самого отъезда из Цюриха. Тут она прижалась к нему и тихо сказала:

      Я не могу это вынести. Это так ужасно, вы не находите?

      Да, ужасно.

    Но необходимо, — прошептала женщина. — Я хочу сказать: а как бы иначе они могли изобличить преступников?

«Или ведьм», — подумал Вайлеман, стараясь как можно неза­метнее высвободить свою руку.

Экскурсия между тем дошла до «железной девственницы», гвоз­дя программы, изображенной даже на афише.

     Это настоящий многофункциональный прибор, — поучал гид. — Кто может мне сказать, почему?

Никто не вызвался, и старый учитель прокомментировал это замечанием, которое он наверняка делал уже тысячу раз:

      Не все сразу!

Он объяснил, что самое изысканное в «железной девственнице» то, что эта конструкция может применяться не только для пыток, но и для казни, все зависит только от длины гвоздей или кинжа­лов, направленных внутрь. Экскурсионная группа сбилась в кучку у раскрытой фигуры, один мужчина с неожиданным для его воз­раста проворством даже встал на колени на каменные плиты пола и изучал днище пыточной машины.

     Я всю жизнь проработал санитаром и, как специалист, сра­зу вижу, что здесь чего-то не хватает. Должен быть сток для кро­ви, иначе тут было бы черт знает что.

Другие с ним согласились: да, грязный пол — это не дело. Гид, заметив, что его авторитет пошатнулся, напомнил, что надо торо­питься, потому что на очереди уже следующая группа.

Последним пунктом была подземная темница. Кроме железных колец, закрепленных в голой каменной стене, там не было ничего сенсационного, но, когда вдруг погас свет и в темноте из громкого­ворителя раздался звон цепей и стоны, воцарилась жуть, как в ва­гонетке аттракциона ужасов.

     Кто попадал сюда в заточение, — сказал гид, — тот исчезал из мира навеки, и его близкие не знали, жив ли он или уже умер.

Это был тот самый момент, когда Вайлемана осенило.

«Еще пока нет необходимости скрываться, — размышлял он, — но это может быстро измениться, если они все-таки идентифи­цировали его в этом распроклятом Доме Вечерней зари и узнали, кто охотится на их тайну. В таком случае потребуется убежище, на несколько часов или на несколько дней, такая нора, где можно бесследно укрыться, чтобы — как там сформулировал этот кро­вожадный педагог? — никто даже из близких не знал, живой ты еще или уже мертвый. А что могло быть надежнее, чем квартира


женщины, с которой он только что познакомился, чисто случайно и которую никто не смог бы упомянуть в связи с ним?»