Не знаю даже, рассказывать о второй части спектакля или не стоит. Не было там чего-то особенного, во всяком случае, к моей трагической и унылой истории мало что относится. Ну да ладно, разве что вкратце, тем более я всё равно до конца не досмотрел.

   Третье действие началось с симпозиума, на который натекли солидные профессора и академики. Если при жизни профессор Ламиревский не решился объявить о своём открытии, то теперь в тустороннем мире он, всесторонне подкованный отцом Ювеналием, надумал триумфально взорвать научный мир.

   Представьте такую картину: сидят солидные учёные, седовласые бородатые и безбородые старцы, с огромными головами и открытыми широкими лбами, с мудрыми и одухотворёнными лицами. Но есть и совершенно разбойничьи физиономии -- низкие покатые лбы, грязные, слипшиеся волосы и всклоченные бороды, шрамы и обветренная кожа, испещрённая трещинами, больные глаза. Но всё это тоже учёные, профессора и академики, при костюмах и галстуках. Просто, похоже, рассеянные и отрешённые от мира того.

   Судя по уровню Ламиревского, все учёные самые заслуженные и знаменитые. Не иначе светлые головы тустороннего мира. Особенно выделялся тучный академик, с мощной седой шевелюрой и чёрной, как смоль, бородой. А ещё среди учёных каким-то боком затесался писатель Дионисий Разумовский. Он сидел рядом с профессором Меридовым, и они, как хорошие знакомые, то и дело делились друг с другом дельными замечаниями.

   И вот профессор Ламиревский объявляет о своём изобретении. Теперь он уже совершенно не волновался, как с батюшкой, а держался величаво и даже надменно. Он торжественно поведал, какой величайший прибор он изобрёл, демонстрируя его всем присутствующим. Часто делал паузы, скользя по лицам взглядом победителя. Заодно и произнёс тот же текст из спектакля "Ящик Пандоры", но теперь говорил спокойно, размеренно, однако не без пафоса.

   -- На это изобретение я потратил сорок лет. Сорок лет я шёл к своему великому изобретению. Вы только вдумайтесь, сколько трудностей мне пришлось преодолеть, сколько страданий вынести, потерь и утрат, недоедал, недосыпал, недопивал, -- что и говорить, много всего недобрал в своей жизни. Как часто я оказывался на грани отчаяния, думая, что ничего не получится. С точки зрения обывателя, господа, моя жизнь -- жизнь неудачника, но с другой стороны... впрочем, оставим это. Жизнь уже благополучно завершилась, и то, что испытал я, обычная судьба великого учёного...

   -- Вы прожили прекрасную и удивительную жизнь, Дмитрий Ильич, -- подмаслил Дионисий Разумовский. -- Честно послужили науке и всему человечеству. Многим и толики не удалось того, что сделали вы.

   -- Ну что вы... Заслуги мои весьма скромны... Но всё равно, спасибо, -- с дрожью в голосе поблагодарил Ламиревский. -- Однако продолжим. Так вот, мой прибор работает очень просто. Подносишь его к чьей-то душе, расстояния в десять метров -- вполне достаточно, сканируешь её, и на дисплее сразу видно, есть ли у этой души тело или его нет.

   Среди учёных произошло некое волнение, шушукаясь, они недоумённо переглядывались друг с другом.

   -- Позвольте, Дмитрий Ильич, вы хотите сказать, что тело находится внутри души? -- спросил скрипучим голосом какой-то тщедушный старичок.

   -- Ну что вы, побойтесь Бога, как это возможно!

   -- Вот и я говорю... Что есть жизнь -- это вынесенная на периферию часть души.

   -- Несомненно, так и есть. Я нисколько не опровергаю эту аксиому. Мой прибор фиксирует, связана ли душа с каким-либо объектом, скажем так, или нет. Надеюсь, здесь не надо пояснять, что у человеческой души жизненный объект может быть любой? Это и животные и растения, и различные субстантивные и химеричные жизни... впрочем, это должны знать все.

   -- Это понятно. И ваш прибор действительно может определить жизнь?

   -- Да, именно так.

   Учёные одобрительно загудели.

   -- Тогда это по-настоящему революционное открытие! Браво, профессор! Браво! -- все зааплодировали.