20    февраля

Светлана Леонтьева с Людмилой Калининой организовали застолье в честь праздника. Но это только повод для встречи. Народу собралось не­много, говорили, читали стихи, вспоминали. Разошлись поздно и изряд­но отяжелевшие от водки. К сожалению, я опять погорячился и доволь­но раздражённо высказал Юрию Хромову (директору нижегородского Литературного фонда) по поводу его всегдашнего: «Воздержался». Хочет быть всех хитрее. Огорчительно то, что никак не научусь сдержанности.

20    февраля

В гостиной музея-квартиры А.М. Горького народный артист РФ Алек­сандр Давидович Познанский прочитал воспоминания и письма (от­рывки), касающиеся взаимоотношений писателя с Ф.И. Шаляпиным. Поразило меня всё, что касалось скандала, возникшего в 1911 году и связанного с просьбой хора Большого театра к императору Николаю II о повышении жалования артистам, исполнении коленопреклонённо гим­на «Боже, Царя храни», в чём невольно пришлось участвовать и Фёдору Ивановичу, встав при этом на одно колено. Какая же в государстве (да и за пределами его) среди русских людей была ненависть к власти, к по­мазаннику Божию, если даже на великого Шаляпина за этот поступок обрушилась травля, оскорбления, да просто ненависть, вплоть до угроз физического уничтожения! Могло ли устоять такое государство, могло ли не погрузиться в пучину хаоса, разграбления, братоубийства? И разве не заслужили люди того, что затем последовало? Разве всё случилось не в логике уже разворачивающихся событий? Только кровавых последствий никто не предвидел. А они не могли не последовать.

Мне часто приходится доказывать в спорах, что до прихода больше­виков русский народ (особенно интеллигенция) был духовно и морально так разложен, что революция явилась логическим завершением этого разложения, этого бесчинства. Ущемлённые в правах нации, конечно, эти настроения всячески подогревали — через прессу, слухи. Затем и воспользовались удачным моментом, захватили власть. А уж там и на «притеснявших» их русских отыгралось (впрочем, как и после крушения СССР в 1991 году) — и их богатствами, и их кровью. Но ведь в точности всё повторилось в конце ХХ века. И значит ничему история русского обывателя, мужика, хилого интеллигента, офицерство не научила.

Надо признаться, что Познанский (Александр Давидович резко сдал, постарел) читал хорошо, не равнодушно, даже эмоционально. Сбивался всего несколько раз.

24    февраля

Целый день в Союзе люди. Но в перерывах между посещениями сумел до конца поправить текст старого интервью с нижегородским писате­лем (репрессированным в тридцатые годы) Александром Герасимовичем Костиным. Поставлю его в книгу бесед. Жаль — многого из наших раз­говоров не помню. Но кое-какими любопытными фактами текст рас­ширил.

Вечером у нас выступал православный публицист Николай Алексе­евич Лобастов. Представлял свою книгу «Записки сельского учителя», говорил о классической литературе (русской) Х1Х века с точки зрения православной морали, православного мировоззрения. Особенно о А.С. Пушкине (его героях) — из «Капитанской дочки», «Евгения Онегина». Главная мысль — жить по мирским правилам легче, но счастья не до­стичь, по Божеским трудно (и внешне для многих непонятно, неприем­лемо), но только так и можно достичь высшей житейской радости (осо­бенно в семье).

Лобастов оказался человеком начитанным, хорошо говорящим, не назойливым.

28    февраля

Конец зиме! Пуржит!

Выставка акварелей Елены Марковны Грачёвой в Художественном музее. Яркие, солнечные, панорамные пейзажи (сельские) — всё больше лето. Но есть одна совсем небольшая акварелька, написанная с каким- то необъяснимо пронзительным чувством. Изображён снег, на нём пти­чье перо, которое лежит на самом краю его, на границе оттаявшей зем­ли в хвое, пожухлой траве. Сколько раз сам переживал неизъяснимые чувства, глядя на крохотные первые островки оттаявшей после зимы земли. Чаще всего они появляются под ёлками у стволов больших де­ревьев. Но тут добавлено крохотное невесомое разноцветное пёрышко неведомой мне птицы, и эта композиция (наверняка подсмотренное в природе) рождает в душе нечто совершенно особенное, неповторимое чувство, от которого эмоционально «захлёбываешься».

На открытии подошёл Павел Климешов. Чистил снег с подъездного козырька, упал на лёд, потерял сознание. Лежал в больнице.

— Получил «Информационное письмо». Я как понял, ты один в окру­жении этой своры?

Вернувшись в Союз писателей прочитал статью о русском слове Ко- ломийца. Впервые он так раздражённо и откровенно высказался о се­годняшней власти. Не иначе, как и вправду решил уйти с работы. Или его уходят, и напоследок Алексей Маркович решил погромче хлопнуть дверью? Да ведь мало кто услышит. Но всё равно поступок.

1 марта

Был у А.М. Коломийца (по его приглашению). Алексей Маркович читал свои переводы из Роберта Бернса (подстрочники делал сам) — написал их как бы в противовес вольным переводам Самуила Маршака. И я уди­вился, насколько зрела стала поэзия Коломийца — образна, живописна. А начал читать свои стихи, и опять риторика, плакатность. Всё-таки большая поэзия в переводе какими-то неуловимыми токами способна заражать того, кто берётся её переводить на родной язык. В неё изна­чально заложен глубокий художественный мир писавшего в оригинале. Когда же Алексей Маркович пишет свои стихи, то именно этого мира ему и не хватает, хотя обладает безусловными способностями к правиль­ному, гладкому рифмованию, стихосложению.

Переводы мне определённо понравились. Коломиец хочет их издать отдельной книжкой. При необходимости (я пообещал) в этом приму уча­стие.

Зашёл в типографию «Растр». Милая Татьяна Борисовна — вновь бес­корыстно подготовила мне пять книжек «Библиографии».

В областной администрации заседание комиссии по патриотическо­му воспитанию. Ведёт новый заместитель губернатора Сватковский (вместо Суворова) с пафосом и комсомольским задором. По первому впечатлению неглубок и мало начитан. Я не выступал, но кое-какие пла­ны для себя наметил. Надо бы на его имя написать письмо по поводу нижегородской литературы и патриотического воспитания.

5     марта

В.Г. Цветков вцепился в В.Ф. Карпенко мёртвой хваткой. Готовит спе­циальное «Информационное письмо» по ставшему известным плагиату Виктора Фёдоровича. Факт, конечно, и поразительный, и возмутитель­ный. Оказывается, в мае 2010 года на Карпенко подал в Сормовский суд писатель из Москвы некто Монахов, обвинив «нашего героя» в том, что тот в своей брошюрке о святом Варнаве Ветлужском использовал огромные куски его текста, без кавычек и без указания автора. Исполь­зовал слово в слово, запятая в запятую. И суд факт плагиата признал, присудив Виктору Фёдоровичу заплатить 10 000 рублей в качестве мо­рального ущерба (покрытия) пострадавшему.

Как же ему удалось скрыть этот факт? Узнал о нём В.Г. Цветков слу­чайно только сейчас. Ну и решил им воспользоваться.

Но каков Карпенко! Он из той породы, что не испытывают угрызения совести. Хоть плюй в глаза — всё божья роса.

Вечером звонил А.В. Мюрисеп (собирает документы на профессор­ство в Нижегородской государственной консерватории) и А.Д. Данилин (всё переживает — как передать мне картину, выбранную мной для себя на его персональной выставке).

Звонок Андрея Реброва (мне показалось, с разведывательной целью). Закончил разговор с некой таинственностью: «Увидимся на Пленуме Со­юза писателей России. После в Переделкино поговорим».

Ох уж все эти разговоры и пересуды!