А именно.

Собираясь улечься в постель и предаться любовным утехам, король встретил внезапный отпор мадам Монтеспан и удивленно спросил, чем объяснить такой странный каприз у любовницы.

Что за причуда? Вы нездоровы?

Нет, я просто огорчена, и у меня началась мигрень, — ответила великая фаворитка, шагнув из постели к столику, где стоял флакон с лечебной солью от головной боли, и с мышиным писком вывинчивая стеклянную пробку из горлышка. Отчего у короля вмиг заныли зубы.

рекомендуем техцентр

На вопрос Людовика, кто посмел ее огорчить, мадам де Монтеспан ответила, затягивая ленты пеньюара, что ее огорчил повар принца Конде, дворецкий Ватель.

Повар! Вас! Огорчил! Чем же?

А тем, что приготовил редчайший десерт бёф-буиф молоденькой сучке-синеглаз­ке мадемуазель Монпансье. Отведав десерт, мадемуазель Монпансье испытала такой восторг, что обещала подарить кондитеру ночь любви в знак благодарности за угощение.

    Бёф-буи? — удивленно спросил король.

    Да, бёф-буиф, — повторила Монтеспан.

    Как?

Он никогда не слышал, что на свете есть еще и такое блюдо.

    Бёф-буиф. — повторила любовница.

    Бёф, бёф бу. бу, — заплетался языком разгневанный венценосец.

    Буиф, ваше величество.

    Буи! — грянул яро король.

На самом деле блюдо лишь повод для бешенства, гнев напоказ, а на деле король испытал в душе приступ ревности (!) впервые за те долгие 10 лет, что миновали после смерти кардинала Мазарэна, который однажды в присутствии Людовика-юноши машинально положил руку на задницу его матери и рассеянно потискал нежные чресла королевы Анны-Марии, потому что давно жил с ней.

Словно огненный коготь той фронды чиркнул по сердцу монарха.

Как раз вчера в аккурат он впервые обратил взор на прелести мадемуазель Монпансье и подумал про себя, что при дворе появилась новинка.

Внимание короля вызвала смелость, с какой юная дама открыла глазам в деколь­те свои лилейные перси, и особенно удивила крупная черная мушка assasins на крутом склоне левой груди.

Король властным жестом поманил красотку и сказал, заострив указательным пальцем свой интерес, что такую мушку при дворе позволяется носить только одной даме, мадам Монтеспан. И что же? Выговор короля никак не смутил синеглазку мамзель Монпансье, которая, зацепив кукольными пальчиками свою мушку, ответи­ла, что это вовсе не assasins, сир, что в отличие от мадам Монтеспан у нее не наклейка, а натуральная родинка, — вот полюбуйтесь, — после чего любезно, но холодно оттянула пальчиками пятнышко на груди слегка вверх, и король увидел, что это действительно чрезвычайно соблазнительная, коричневая на просвет, круглая природная родинка, которая была причалена к коже тоненькой ножкой кофейного цвета.

После чего король соизволил коснуться перстами сей игрушки природы.

Хм...

...И вот те на!

Повар проклятого Конде в обмен на какой-то неслыханный бёф-буиф получит от юной сластены то, что полагалось первым отведать Его Величеству.

После — пожалуйста, но раньше — ни-ни!

Причем, повар обошел короля уже дважды: и в постели, и с блюдом!

Король никогда не слыхал про такой растакой десерт!

  Что ж. — позвонил в колокольчик король (закончил свой рассказ гений Тетель), вызывая прислугу.

После чего, не сказав ни слова и не пожелав Мадам даже спокойной ночи, Людовик XIV удалился в апартаменты Конде, где соизволил провести ночь в одиночестве, единолично на кожаном диване принца, где ему срочно соорудили постель, а мадам де Монтеспан отправилась в конуру мадам Жуайен.

Выслушав ошеломительную новость и соображая, как подороже ее продать, мадам де Севинье спохватилась и окликнула маркиза де Караба, когда он уже отошел от кареты. она забыла спросить, «почему все-таки ей не стоит писать завтра письма в Париж».

    Что же случится завтра?

    Ватель покончит с собой.

    Боже! Из-за чего?

    Из-за рыбы. В пятницу рыбы хватит только для трех столов.

Ответ маркиза привел мадам в ступор: узнать разом две тайны!

Давно ей так не везло, как в тот солнечный полдень, надо же. она отыскала глазами крупную фигуру Вателя в зеленом камзоле и коротких бриджах до колен, стоявшего в трех шагах от короля, — завтра великий повар покончит с собой. И почему! Потому что к постному столу принца Конде всего лишь не привезут достаточно рыбы! Не уморительно ли сводить счеты с жизнью из-за какой-то рыбешки?

Одним словом, настоящий смех — это смерть из-за рыбы.

Вот именно, воскликнул гений Тетель, входя вечером в квартиру Вателя.

    Скажи мне, Ватель, может ли быть смерть смешна?

  Месье, — удивился Ватель столь странному визиту маркиза де Караба, с которым был почти не знаком. — Смерть не может быть смешной.

  А что бы вы сказали о поваре, который покончит с собой из-за того, что к постному столу продавцы привезут мало рыбы?

    Я скажу только одно — он дурак!

    Поздравляю, это вы сказали о себе.

    Я покончу с собой? — расхохотался Ватель. — И когда же?

    Утром.

  Месье, вы шутите. Спорим, что я буду жив, если только не утону в ладье Нептуна, на которой будет накрыт рыбный стол короля.

   Вы не утонете, увы, а войдете в историю из-за припадка стыда. Бог мой, какая пошлость, самоубийство из-за жалкой камбалы, нелепого осьминога и смехотворного карася!

    В моем меню нет такой рыбы.

Ватель веско взял со стола расписание на пятницу 23 апреля 1671 года.