Королева — сама невозмутимость.

    Вы плохо спали, сир? — спрашивает она.

Король понимает, что жена в курсе событий минувшей ночи.

    Чем хуже наш сон, тем лучше мой аппетит, — непристойно шутит король.

Дворецкий спешит принести салфетку Ее Величеству.

рекомендуем техцентр

Мария-Тереза вытирает ладони. Прибор, пожалуйста. Камердинер спешит за прибором. Король, филе, солнце, свита и лес терпеливо ждут, пока перед опальной супругой поставят столовый прибор. Наконец все готово. Браво! Король приступает к еде. Мясо короля! — кричит старший дворецкий. Принц Конде передает ношу обер- камергеру, который ставит блюдо с горячим филе на середину стола. Врач, вран в черном камзоле, сутулой птицей шагнув из-за спины короля, маленькими золотыми щипцами берет пробу на яд, отламывая крохотный кусок мяса и, отправляя в рот, закатывает глаза... пауза. Мясо королю! — говорит врач. Шаг назад. После чего Людовик вонзает пальцы двух рук в ломтик филе. Людовик принципиально практичес­ки все ест только руками. Никаких вилок. Королева, наоборот, пользуется ножами и вилками, а вот Мадам Монтеспан — подражает его величеству, она бы и суп черпала пригоршнями, если б Людовик дошел до такой позы. Хлеб короля! Маринад короля! Еще салфетку! Спаржу короля! Зеленый горошек! Артишоки! Фиги! Салфетку! Клуб­ника короля.

Пауза.

Все знают, как король любит клубнику, — в Версале интендант огородов, садовник Жан де Ланкетини выращивал круглый год в парниках четыре вида клубники: красная, белая, желтая лесная и крупная элитная клубника цвета малины с черным отливом.

У принца Конде не было клубничной оранжереи, и сегодня его великий дворецкий, контролер, распорядитель приемов и гениальный повар Ватель приготовил для величества клубнику из фигурного клубничного мармелада, сделав из мармелада и саму белую чашку для ягод, и даже алую ложечку, которые король (и чашку и ложечку) скушал в финале с большим аппетитом и изумлением.

   Это проделки твоего фламандца? — спросил король-солнце принца Конде (подагрику поставили табурет справа), после чего Жан Франсуа Ватель был представлен его величеству Бурбону Людовику XIV, который, шутя, стал крутить нижнюю граненую железную пуговку на камзоле дворецкого, спрашивая, «а каков вкус у этой конфеты?».

После чего вдруг оторвал пуговицу и весело кинул в сторону.

Издали видится — монархия беззаботно шутит, и только супруга замечает злость в глазах венценосца: ну и ну, король не смог справиться с приступом ревности.

Ватель холодно поклонился и отошел.

Ищет носком туфли пуговицу в траве.

Пить! — просит король. Питье королю! — восклицает кравчий. Из шатра выходит старший служитель королевского кубка, который по стойке смирно несет обыкновен­ный простой позолоченный кубок из толстого серебра без крышки с лимонной водицей... ну и так далее.

Но в данной сценке автору важнее не французский абсолютизм в лице Людовика Солнце, не подробности обеденного ритуала на лоне природы, а всего лишь одна из его высокопоставленных подданных, а именно знаменитая мемуаристка мадам де Се- винье, о которой даже Дюма счел упомянуть в романе «Виконт де Бражелон».

Почему?

Да потому что у мадам де Севинье есть ужасная привычка писать письма.

За всю жизнь она написала 772 штуки, и одному из этих писем, кажется, суждено уцелеть для мировой истории.

Где же она?

Вот она! Немолодая мессалина, с орлиным носом и с отвисшей нижней губой, в чепце, одетая в роб с пышным шлейфом (с карманом для табакерки), что прячется от солнца в глубине третьей кареты от головы кортежа, той, где обе створки экипажа симметрично покрыты гусеницами витой позолоты.

Отодвинув диванную собачку, уложив бумагу на сиденье, мадам де Севинье пишет быстрым грифелем в золотой оправе торопливое письмо своей дочери мадам де Гринье:

Я могу рассказать вам о том, что король прибыл вчера вечером в Шантильи: он загнал оленя при лунном свете, фонари дворца были чудо как хороши, правда, фейерверк немного поблек при свете нашей лучезарной подруги луны, но, в конце концов, и вечер, и ужин, и покер — все прошло превосходно. Сегодняшняя погода внушала надежду, что столь приятное начало получит достойное продолжение. Но, дорогая, погодите хвалить Шан­тильи! Утром пошла гулять сплетня, что Его Вличество и мадам де Монтеспан ночью повздорили, и в постель вдвоем не ложились. Король даже велел постелить ему отдельно в библиотеке суперинтенданта Конде, на простом диване, а сама Мадам ночевала в комнате, отведенной в замке для камеристки мадам Жуайен... двор ужасно встревожен, никто не знает, из-за чего случилась размолвка, и чем все закончится...

   Я могу вам сказать по секрету из-за чего, — приоткрыл дверцу кареты маркиз де Караба, — только с одним условием.

  Мой дорогой маркиз! Вы читаете сквозь стены? — изумилась мадам де Севинье, поспешно пряча листок за спину и подхватывая на руки испуганную собачку.

Разумеется, для гения Тетеля — а это он, он! облачивший свой неземной дух в облатку молодого дипломата маркиза де Караба, — не было никакого труда прочесть залпом все 772 письма мадам де Севинье, в том числе даже и те, каковые она еще не написала.

Тетель рассчитывал, что женское любопытство найдет основания простить его дерзость, и точно — любимица двора и подруга опальной королевы Марии-Терезы мадам де Севинье тут же превратилась в мадам Ушки На Макушке.

    И что за условие?

    Не пишите завтра письма мадам де Гринье.

Мадам округлила глаза.

    И я расскажу вам, что случилось между Его Величеством и фавориткой.

   Но, — заупрямилась для приличия старая лиса, — моя дочь в ожидании родов, ее муж известный дурак, ей скучно в Париже, и я обещала скрашивать ее сплин частыми письмами. Одно письмо в день...

    Как хотите, — раскланялся маркиз, прикрывая каретную дверцу.

    Постойте, — не стерпела мадам. и поманила пальчиком к уху.

   Так вот, — наклонился маркиз к надушенному цветку в следах пудры (к уху) и пересказал то, чему он (гений Тетель) был лично тайным свидетелем.