Ой, а накурился, — первое что я услышал от Грубого шума, когда открыл старую скрипучую дверь.

  Хорошее свойство: уметь расслабиться в любой ситуации, — Приятный сладко отозвался из гостиной.

Я снял мокрые ботинки, повесил пиджак на вешалку и, улыбаясь, сел в кресло у раскрытого окна в зале.

  Знаете, если бы врачи захотели исследовать мою реальность, вряд ли бы меня признали вменяемым.

    Да, в этом ты прав, — Поддакивало согласилось.

    Так как прошло представление? — спросил Приятный шум.

  Совершенно не понимаю, для чего я шатаюсь по этим мероприятиям, — я, зевая, потянулся. — Хрень чистой воды: псевдобалет, псевдореволюция, псевдо Рахманинов и одна настоящая корова.

   Классическая смесь, — сказал Грубый шум совсем рядом с моим креслом, — когда перформансировать не о чем, сути нет, то идиотизм прикрывают фиговым листом в виде истории.

  Заткнись уже, — вступил в разговор еще один шум, — пускай каждый занимается своим делом, главное, чтобы не было противовеса. Тяжелая ива односторонняя — в таком ключе дисбалансу надобно быть.

  Надобно-не надобно, а сквозняк! — рыкнуло старческое Кряхтение из-под моего кресла, — так и сдохну.

  Как так можно? — Приятный шум дрожал голосом. — Зачем вы так неуважительны к вопросам жизни и смерти?

    Сквозняк же, ты что? дурак бесчувственный? — грубо прохрипело Кряхтение.

    Да, сдохнуть можно, — Поддакивало тихо хихикало.

  Я всего лишь выполняю свои обязанности, — послышался Бытовой шум, — мне надо звучать ветром, так в штатном расписании было предписано.

    Так что? Шум есть, а сквозняка нет? — удивилось Кряхтение.

    Именно, — подтвердил Бытовой.

    Не может такого быть, — не согласился Приятный.

  Может, — вставил свои пять копеек я, — вот вам пример. В бухгалтерии педвуза работали козлы, все нормальные люди, вне рабочего помещения даже помогали друзьям, и не только. А вот на работе — козлы. Так что это? Нет козлов или есть?

    Ты загнул, — сказал Заткнися Ужеся.

  Может, ему надо нашептать, чтобы не пил водку, — с риторической интонацией послышался голос Грубого, — паленую, наверное, тебе наливали в Зеленом ресторане.

На какое-то мгновение стало тихо, только Бытовой шум тихонько щекотал Кряхтение сквозняком. Я размышлял о своей доле: вечно быть в компании семи абстракций.

     У меня идея, — сказал я. — Мне надо выбрать жизнь какую-то и потом с ней сойтись и продолжить.

    Да... — протянул Поддакивало.

   Что ты ему дакаешь, — Заткнися Ужеся издал сморкающийся звук. — Он же поди и выберет себе путь, как мы потом с его женой будем уживаться? Или на восток переселится? Там научат.

   Тебе бы законсервировать все, — рявкнул Грубый. — Пускай болтает словами о жизни в своем углу. Не мешай человеку разлагаться.

    Правильно, я с вами совершенно согласен, — снова согласился Поддакивало.

   Поменьше согласных! — уже из кухни крикнул Кряхтело. — Они мешают ушам расслабляться.

   Произнесите последнее слово по слогам, — предложил Бытовой шум. — Получится: рас-сла-блять-ся.

    Ха, ругательненько получается, — хихикал по-детски Приятный шум.

    Ты неправильно разобрал слово, — сказал я строго. — следует.

   Не следует, — шепнул мне Заткнися Ужеся, — оставь все в таком дурдоме, получается, что все кругом неправы.

Я встал, выглянул в окно и удивился: на пустой улице перед моим подъездом стояла корова. Смотрела она прямо на меня, стоявшего в темном окне. Ощущал я себя в этот момент героем из чикагского фильма тридцатых годов: влажная блестящая ночная улица, галантный наглец на втором этаже, и она внизу требовательно заглядывает в глаза главному герою.

    Корова! — крикнул Приятный, и я оторвался от полета мысли.

    Да-да, именно она, — согласился Поддакивало.

   Не нравится мне она, — недовольно произнес Заткнися. — Попроси Бытового пошуметь маракасами, может, свалит?

   Это корова, а не испанский бык, — ответил Бытовой. — Ей твои маракасы до одного места.

    И тут его идеи ушли в коровий мозг, — рассмеялся Грубый.

   Мои идеи не имеют ничего общего с присутствием здесь этого животного, — тихо сказал я, — но вот теперь ко мне придут из Зеленого ресторана и спросят за рогатый скот: упрекнут, что я виновен в хищении. Чего она приперлась?

Корова сплюнула по-человечьи и направилась к подъезду. Я видел, как ее круп вписывался в проем входной двери. И никого, ни единого свидетеля — соседи спали, прохожих не наблюдалось — поздно. А ведь именно меня потом будут на суде спрашивать, зачем я корову упер!

    Му-у! — послышалось у входной двери.

   И прошу заметить, я к этому звуку никакого отношения не имею, — строго ответил Бытовой.

    Тебя никто не спрашивает, — огрызнулся Грубый.

    Впусти ее, а то простынет, — Приятный шумел в коридоре.

Я набрал воздуха полную грудь и отворил дверь. Корова хлопала огромными глазами и смотрела внимательно на меня.

    Ну чего встала? Входи, — призвал к движению я.

    А ведь я говорил, паленая водка, — сказал Грубый.

   Это ты нас не пали, — шепнул Заткнися Ужеся. — Откуда тебе известно, корова это или нет?

    Не видно, что ли? — ответил Грубый.

      Много ты видишь, — ответил Заткнися. — Не все, что видно, очевидно.

      Философ!

      Ну, чё? Долго мне тут стоять? — нагло растянула слова корова.

      Говорящее животное! — сказал Грубый.

      Я смотрю, у тебя слишком много поддакивал, — скривилась корова.

      Почему это много? Я одно, — обиженно отозвался Поддакивало.

У меня закружилась голова, и я уперся спиной в стену. Бытовой перестарался и шуршал обоями так, будто их беспощадно рвали. Корова вошла, качая задом, как девица с улицы красных фонарей. Шумы притихли. Гостья вошла в гостиную, осмотрелась. Кряхтенье глухо кашлянуло, будто в кулак.

      Присаживайтесь, — старческим голосом пригласил шум.

      Ты чё, старый? Слепой? Я корова, — жуя нахамила она.

      Ах, простите-простите.

Я, признаться, удивился Кряхтенью: он никогда не извинялся, а сесть тем более не предлагал. Старый шум был круглый эгоистом, который издевался надо мной, напоминая, что скоро на его месте окажусь я сам — старый, одинокий, пугающийся любого сквозняка.

      Тогда стой, — сказал надменно Грубый.

      Да-да... — Поддакивало шумело из спальни.

    Так, короче, звуки, отвалите, я с хозяином пришла договориться, — корова попыталась повернуться ко мне, задевая стеллажи с книгами.

Я не выдержал: она почти снесла мою стеклянную пирамиду. А ведь я ее не декларировал, посему трофей! Быстро прыгнул в сторону гостиной и плечом пихнул корову в сторону. Морда ее оказалась напротив моей, взгляд был враждебным.

      Ну ваще...— промычала она.

      Дои ее! — вставил Заткнися Ужеся.

Корова яростно лягнула задним копытом, а я быстро закрыл ее теплые уши своими руками, потому как шумы стали перебрасываться остроумными фразочками о том, как правильно доят коров.

      Так! — крикнул я. — Давайте заткнемся и выслушаем, зачем она пришла.

Корова кивнула и принюхалась своим мокрым носом к чему-то.

    Неспокойная у вас атмосфэра, — произнесла она, — мууууууки, сплошные мууууки.

      Очень вас прошу пояснить, с какой целью вы пришли ко мне в дом.

      Пора, — строго сказала она.

      Куда?

      Выбирать пора.

      Я не совсем понимаю, о чем вы.

      Ваша фамилия Кнопочкин?

      Да.

Шумы засмеялись.

      Что ж ты молчал? Мы столько стеба потеряли! — хохотал громче всех Грубый.

Корова выдохнула и продолжила:

    Пришло время выбирать, что вы дальше делать собираетесь. Честно сказать, меня порядком достало разбираться с такими, как вы, но что поделать — работа такая.

      А кем вы работаете? — поинтересовался я.

      Неважно, кем я работаю, а вот ваш выбор определяет многое.

Знаете, выбор — это очень важное дело, — я сел на свое кресло и снова закурил. — Когда живешь в мегаполисе, кругом столько абсурда, а приходишь домой, рассуждаешь... Думаю, с выбором не стоит торопиться.

    Как это не стоит? Чё за торможение? — недовольно спросила корова.

Шумы притаились, я знал: они любили, когда у меня получался философский

монолог. Корова смотрела уставшими и требовательными глазами.

   Вот вы говорите — выбирать, — важно сказал я. — Такой мир сумасшедший, дурости так много. А ведь для меня все серьезно. Смотрю: все как по графику стремятся — родился, первое слово сказал — проверили вовремя ли, — потом в сад отправили, следят, чтобы не тюфяк, но и по морде не дают давать другим, и так в целом всю жизнь. Смотришь на себя и думаешь: в чем смысл жизни-то? А я думаю, что надо ввести в график момент, который контролирует, когда и кому можно себе вопрос о смысле ставить. Первый вопрос должен быть — имею ли я вообще какой-то смысл. «Жизни», это уже потом, а смысл я какой-то несу, или мне просто сесть, пожрать, тело свое ублажить. Помню, сидел на лавочке, фонтан, парк Горького. Мимо мужик потащил санки, следом студент с папкой, а потом папа с дочкой идут. Она так хохотала, видимо, ей отец какие-то истории смешные втирал. Тогда и я засмеялся.

Корова закатила глаза.

    Мне это все не интересно.

На кухне кашляло Кряхтенье. Я продолжил.

  Так вот, когда я засмеялся, то подумал: чего ты ржешь, Кнопочкин? Ты шутку знаешь? Может, они обсуждают какую-то гадость?

   У тебя крыша двинулась, — услышал я голос Грубого. — Что ты несешь? Спроси эту молочную, чего конкретно ей надо, и пускай валит! Что ты перед ней трактатишь?

   Значит так, — встряла корова. — Вам пора определяться, что дальше. Потому что все слишком далеко начало заходить. Вы согласны или нет?

   Менять свою жизнь? — я затушил бычок. — Не уверен. Все дело в том, что меня устраивает одиночество. Видите ли, оно, мое одиночество, относительно, ведь я дома живу один, а поговорить всегда есть с кем. У меня есть подруга, госпожа Васечкина — мне хватает женской энергии. Пару раз в неделю я позволяю себе выйти в свет, понаблюдать за современным искусством, оплачиваю все свои счета и удаляюсь в свою конуру. Почему сегодня вас так заинтересовало мое состояние?

    Прогони эту дрянь, — настаивал Грубый.

  Мне кажется, лучше, если он не прогонит ее, но пошлет прямо здесь, — предложил Заткнися Ужеся.

    Согласен, — Поддакивало хихикал.

Корова произнесла долгий «ом». Вдруг она стала светиться белым, а лицо ее превращалось в лицо какой-то упитанной женщины. Я испугался.

    Что с вами? — спросил я. — Водички хотите?

Корова покачала головой недовольно.

  Милый мой, пожалуйста, выпейте таблетки, у меня смена заканчивается, — она с тоской смотрела на меня.

   Что же это вы мне предлагаете? — я встал и отстранился к окну. — Какие таблеточки? Я сегодня на концерте был, водку пил, вы там тоже были. А алкоголь нельзя мешать с лекарствами.

   Кнопочкин, вспоминайте, — говорила корова и переливалась то мордой рогатого скота, то женским лицом. — Не были вы в театре. В магазине были, я вас там встретила, вы несли какую-то чушь, говорили с этикеткой водки, на ней было фото картины Ивана Крамского «Неизвестная». Я хотела вас вывести, а вы чуть не расколотили все, пока убегали. Менеджер орал...

    Ой, — я скривился, — что вы такое сочиняете?

    Вам надо принять лекарства, — сказала корова, — я ваша сиделка.

Откуда-то издалека я слышал, словно призыв к чему-то, слово: «озаряйся!»

Кадрами я вспоминал уколы в ягодицу, врачей, мигрень, карточку больного по фамилии Кнопочкин.

«Нет! Не может быть! Я псих!» — кричал я про себя. — «Мало того, принимая эти таблетки, я знал, что я псих. Они не устраняли моих галлюцинаций, но давали мне возможность определять, что реально, а что нет, поэтому мне разрешили пожить дома, ибо опасности для общества я не представлял. Я намеренно прекратил прием препаратов — мне надоело осознание собственного состояния. Нет ничего хуже быть психом, думают многие, но хуже всего быть психом и знать об этом. Сиделка Коровина — женщина добрая — пришла ко мне и просит принять таблетки. Не хочу!»

Коровина подошла ко мне. Грубый шептал, чтобы я ее прогнал, Приятный плакал, а Кряхтенье смеялось ехидно. Я решил схитрить.

  Послушайте, — начал я спокойно. — Позвольте мне остаться в моем состоянии.

   Это решение не в моей компетенции, — строго сказала абсолютная корова. — Я работаю, мне платят.

  Послушайте, я псих, — полушептал я. — Какой от меня толк? Вы же сами сказали: принимайте решение. Дайте мне его принять, умоляю. Какой толк от человека, который живет в двух мирах? Оставьте меня в том, где я ищу смысл жизни и слышу свои грамотные голоса. Пожалуйста!

    Кнопочкин.

  Нет, вы только не отказывайте мне так сразу. — Я торопился не дать ей отказать. — По сути мой дурдом — это не опасная параллельная реальность. Ну говорю я с этикетками, а для меня это диалог с девушкой с гнездом на голове.

    Вот видите, — перебила меня корова.

  Нет, вы только посмотрите на эту особь, — встрял Грубый шум. — Ей объясняют, даже правду ее признают, а она все равно недовольна. Признайся, что в нашем понимании ей больше подходит быть наглой коровой, чем в ее реальности — вежливой стареющей сиделкой.

Я смотрел на корову с надеждой. Она теперь была полностью рогатым скотом и нагло смотрела на меня.

  Так чё? Ты будешь как-то расширять сознание? Или мы останемся в этой комнате до утра? — спросила она.

    Вот, я теперь с вами согласен! — обрадовался я. — А как расширить?

    Ты тупой? Двигай извилинами, — корова осматривала мое жилище.

    Давай, дои ее! — крикнул Заткнися Ужеся. — Она же просит!

Я дернул нервно плечом, отряхиваясь от наглых предложений шумов. Корова мелькнула состраданием на лице сиделки.

    Вам нужно срочно принять лекарство, — ласково произнесла она.

Я встал. Мне ничего не оставалось: либо я сдамся, либо она позвонит в клинику, и меня упекут в стационар. Протянул руку. Так и стоял, пока она набирала на кухне воды. Кряхтенье недовольно и старчески ворчало на Коровину, Грубый матерился, говорил, что были бы у него ноги, то ей была бы поставлена подножка, Приятный обещал пожаловаться маме, а Поддакивало со всеми соглашалось. И тут в моей голове раздался шум, до этого не звучавший — тот, что провоцировал головную боль. Молотком застучал по вискам, раздражая мой мозг. Коровина принесла воду и две таблетки зеленого цвета. Я держался левой рукой за висок, а правой тянулся к таблетке. Взял сразу две и поднес ко рту. Шумы галдели, моя голова трескалась — все семь шумов плясали на грани моего сознания. Уже открыл рот... «Прощай мой мир, в котором я могу так остроумно шутить, называть водку молоком гватемальского хорхе и видеть себя чикагским красавцем. Да здравствует реальность, где все это останется, но я буду понимать: это игрища мозга!»

  Вы знаете, чтооооо... — неожиданно замычало лицо Коровиной. — Не надо. Оставьте. Эта новая программа — полная ерунда. Мы все психи, все на таблетках, просто кто-то меньше сопротивляется, а вы. Кто знает, где правда? Вы, когда говорили о смысле жизни, так не похожи были на идиота.

    Вот, есть еще бабы в миру, — довольно сказал Грубый.

  Так кто же знает, где реальность? Что если магазин — это выдумка, в которой мы лбом столкнулись, а ваш мир — настоящий? Не ешьте таблетки.

  Знаете, что? — сказал я уверенно. — Раз такая история, то я предлагаю вам сегодня таблетки свои тоже не вкушать. Пойдемте вместо этого прогуляемся по парку.

  Но я могу потеряться в реальности и оказаться в другом месте в своем сознании, — призналась женщина.

    Я вас найду.

Бытовой шум первым, а за ним и все остальные шесть зааплодировали.