Козел поднял верхнюю губу, обнажив сероватые большие зубы. Не до­ставал. Гордей подошел ближе, и козел ухватил траву языком, рывками втянул в рот и стал жевать. Глядел на Гордея по-прежнему внимательно, пристально. Потом, перестав жевать, строго сказал:

    Ме-е-е!

Гордей сорвал еще травы. Дал.

   Я не верю, что ты мой папа. Превращаются только в сказках, — ска­зал это специально раздельно, уверенно, чтоб посмотреть, как поведет себя этот рогатый с выпученными глазами и некрасивым голосом.

И рогатый ответил особенно громким и почти понятным:

    Мм-не-е-е!

    А?

    М-м-ня-ааа!

    Тебя?.. Тебя заколдовали?

Козел стоял и смотрел на Гордея. Жевать перестал.

Подробнее...

     Как доехали-то? — спросила баба Таня.

     Боле-мене. Доехали.

     Есть, поди, хотите?

   Я бы поела. Привезла тут кой-чего. — И мама стала открывать одну из сумок.

    Доставай-доставай. У меня-то не шибко. Пенсю почти всю Виктору отсылаю. До сих пор все работу найти не может. В наше время каждая рука наперечет была, а теперь — гуля-ай.

    Я деньги оставлю, — перебила мама. — Вы Гордея как-нибудь. ну, чтобы не голодал хоть.

Баба Таня всплеснула руками, передник колыхнулся, как лист картона.

Подробнее...

Большинство же огромной и разнообразной Тувы было ему совершенно неизвестно. А говорят, увидеть есть что. И тундра есть, и пустыня с барханами, и снежные вершины — их из Кызыла видно, иногда и в июне белеют шапки на пиках хребтов, — и тихие таежные озера, узенькие речки со стоящими у дна хариусами. Много чего.

И если уж он решил здесь остаться, не поехал с родителями на другой конец распавшейся страны, то должен узнать этот край получше.

«Ну, приходи завтра часиков в одиннадцать, — пожал плечами Юрич. — Пошлепаем тут вдоль берега».

Вечером Андрей долго не мог уснуть. Удивлялся, что так волнуется. Представлял, как будет грести, выправлять байдарку, сносимую течением. Закрывал глаза, и появлялось лицо девушки. Этой Женечки. Вот же запала на ровном месте!

Подробнее...

А ПАПА?

Рассказ

Наверное и до этого у Гордея была жизнь. Наверное, он плакал, смеялся, смотрел телевизор, играл в игрушки, рыл пещерки в пе­сочнице, знакомился, дружил и ссорился с мальчиками и девочками. Но теперь он ничего не помнил о том времени. Еще совсем недавнем, вчераш­нем. Оно забылось, как сон утром. Лишь пестрые блики, ощущение, что там было важное — хорошее и плохое, — а что именно, пропало. Стерлось, испарилось, исчезло.

Подробнее...

Фрагмент романа

Открыл дверь, вошел в теплую полутьму — шторы сдвинуты — номера. И такой уютной показалась эта маленькая комнатка, что удивился, зачем утром покинул ее, выбрал холод и дождь... Здесь ведь, на этом десятке квадратных метров, тоже Париж. Самый настоящий.

Положил пакеты на кровать. Снял ботинки, мокрую куртку. Затем свитер, джинсы, влажноватые носки. Остался в трусах и майке. Прошелся по свободному пространству между столом и кроватью, чувствуя свободу, какую-то детскую легкость. Да, хорошо.

Вспомнилась, нет, будто встала перед глазами его комната. Та — в родительской квартире. Да, у него лет с восьми была отдельная комната. И у сестры тоже. Вскоре после рождения Тани им дали треху в том же доме и том же подъезде, где жили до этого: — одна офицерская семья уехала, и их переселили из двухкомнатки.

Небольшая, прямоугольная. Под окном стоял письменный стол. Темный, старинный, мощный, с двумя тумбами-ящиками, следами чернил на столешнице... Стол остался от прежних жильцов, а может, был и до них. Может, за ним работал какой-нибудь местный военачальник. По ночам чертил рубежи обороны, опасаясь войны с Монголией, вторжения китайцев, японского десанта, или планировал, как бы выбить из независимой республики советские части. Кто знает.

Подробнее...