Сегодня прислала мне „Архиерея”, новый рассказ Чехова, прислала Скитальца и портрет Горького, кот. он ей прислал, т.е. мне только показать»[1].

Исключительным по важности является письмо Чехову от 25 марта 1902 года, посланное Ольгой Леонардовной из Петербурга:

Вчера обедала у бар. Икскуль. Были Мария Федоровна, Котляревская, кто-то из Академии — фамилии не расслышала, ее два сына (Иван и Григорий — Д. К).

Живет она удивительно изящно и со вкусом. Я желала бы иметь такой interieur. Я вчера не сообразила. Представляет она мне молодого человека и говорит, что это он с тобой с Сахалина ехал, и я припоминаю его физиономию на фотографиях, кот. видела у тебя. Спрашиваю ее потихоньку, как его фамилия? — Глинка. И я только когда уходила от нее, догадалась, что это, верно, ее сын. Ведь она за двумя была замужем? Верно, я не ошибаюсь? Про мангусов рассказывал мне. Жаль, что мне потом не пришлось поговорить с ним побольше. Говорил, как вы прожились совсем, как вы кутили ловко. (Не в Канди ли, например? — Д. К). После обеда пришел Батюшков, какой-то еще молодой человек. Говорили много о беспорядках, о полиции, об академии. Баронесса того мнения, что Толстой, ты и Короленко должны выйти из Академии[2].

Баронесса Варвара Ивановна Икскуль продолжала свою кипучую обще­ственную деятельность (прежде всего в сфере образования и медицины) вплоть до революции. Но ее дальнейшая судьба, как и судьба и ее сына Григория, сложилась трудно, если не сказать трагично.

Документы Морского ведомства свидетельствуют, что дальнейшая карьера молодого морского офицера Г. Н. Глинки не задалась. Хотя и сохранились фотографии Глинки-спортсмена, велосипедиста (что было тогда модным увлечением), именно со здоровьем ему не повезло. Он вскоре заболел ревматизмом, подолгу лечился (в том числе за границей) и в конце концов вышел в отставку в 1904 году (в 35 лет), едва наслужив на пенсию. К тому времени, как свидетельствует архивный документ[3], он был «женат на дочери дворянина Василия Васильевича Тарновского Софье». Великолепные портреты Григория Глинки тех времен сохранились, так сказать, «в двух экземплярах».

Один, словесный, — в воспоминаниях художника М. В. Нестерова:

Как-то Варвара Ивановна заехала в Киев к сыну, тогда уже «бывшему» моряку, слабосильному, такому приятному бездельнику Грише. Он был женат на Тарновской, дочери одного из потомков малороссийских гетманов, богатого, своен­равного, влюбленного в малороссийскую старину и имевшего у себя в черниговском имении лучшее собрание древностей своего края[4].

Другой — натуральный, живописный — на картине И. Е. Репина «Запо­рожцы пишут письмо турецкому султану» (1891). Дело в том, что художник был дружен с Тарновским и гостил в его поместье Качановка Черниговской губер­нии. Там он и сделал портрет Григория Глинки, еще совсем молодого, поме­стив затем его в левой части композиции. На картине тот стоит вполоборота и смотрит на пишущих. На полотне нашлось место и тестю, самому Василию Васильевичу — слева от писаря в черной смушковой шапке.

Дальнейшую судьбу Г. Глинки пока удалось проследить лишь фрагментар­но. Из мемуаров Анатолия Алексеевича Каплера (правнука В. В. Тарновского и, кстати, сына от брака знаменитого киносценариста с одной из первых актрис советского кино Татьяной Васильевной Тарновской) известно, что жена Глинки Софья (родная тетка Татьяны) скончалась в Киеве вскоре после установления советской власти. Ее имя тогда было внесено в «списки буржуев», подлежащих репрессии, она скрывалась на окраине на съемной квартире, однако «не пере­несла этого перехода к жизни изгоев и умерла»[5].

Что происходило тогда с самим Григорием Глинкой, неизвестно. Не трудно предположить, что он был бы в тех же списках, но с «отягчающей» формули­ровкой — «царский офицер». Каким-то образом он эмигрировал во Францию, а 17 мая 1924 года русская эмигрантская газета «Последние новости», изда­вавшаяся в Париже самим П. Н. Милюковым (бывшим лидером кадетов и министром иностранных дел Временного правительства), поместила краткое сообщение в траурной рамке: «Григорий Николаевич Глинка. В воскресенье 18-го мая в годовой день кончины будет отслужена панихида после литургии по усопшему в Русской Церкви (12, rue Daru)». Следовательно, бывший мич­ман Глинка скончался 18 мая 1923 года, в возрасте 54-х лет. Год спустя газета вновь сообщила о «панихиде по 2-й годовщине смерти Григория Николаевича Глинки».

Семья Чехова, как мы знаем, хорошо помнила его имя. Но где еще искать новые сведения об их совместном путешествии с Антоном Павловичем вокруг Азии? Возможно, что семейный архив Григория Глинки находится в Париже, если он вообще сохранился в «окаянные годы». Там жила последние свои годы мать, сумевшая с трудом эмигрировать, и, возможно, младшая сестра (тоже Софья). Сведений о детях Глинки не имеется. Какие-то документы, возможно, сохранились на Украине, в превращенной ныне в Национальный историко­культурный заповедник усадьбе Качановка.

Гораздо большая надежда может возлагаться на эпистолярное наследие самой баронессы Икскуль. Ведь ей выпало увидеть и пережить слишком мно­гое и кое о чем даже написать. Нашлось ли в нем место А. П. Чехову?

Некогда блестящая дама высшего света, прозаик и переводчик (первой перевела Достоевского на французский), общественный деятель, издатель, благотворительница, создатель первого в России (и Европе) медицинского института, сестра милосердия в годы Первой мировой войны (причем на передовой), награжденная Георгиевским крестом, она после революции ока­залась буквально «у разбитого корыта» да еще с ярлыком «мать царского офи­цера», несколько недель провела в тюрьме. Вместе с больным сыном Иваном, бывшим гвардейским офицером, их выселили из роскошного особняка на Кирочной улице, их оставшееся имущество уместилось на детских салазках. Сын вскоре умер от пневмонии в голодную зиму 1919 — 1920 годов.

Баронесса обращалась к властям за разрешением выехать за границу, но получила издевательский отказ. Летом 1920 года в полном отчаянии она попро­сила о помощи хорошо ей знакомого Бонч-Бруевича, напомнив ему о своих услугах, оказанных большевикам. Но ответом на письмо было молчание. Той же зимой 70-летняя женщина решилась на отчаянный шаг: нелегально, с помо­щью проводника-контрабандиста, перешла границу с Финляндией по льду Финского залива. (По некоторым сведениям, А. М. Горький помог баронессе в получении заграничного паспорта, памятуя о днях личной дружбы и той помощи, которую она когда-то оказывала будущему великому пролетарскому писателю в освобождении из тюрьмы.)

В 1922 году она появилась в Париже. Вскоре похоронила и другого сына — Григория. Жила временами в Ницце и «замечена» в ряде эмигрантских мемуа­ров. Т. А. Аксакова-Сиверс (родословная которой, как считается, восходила к Екатерине II и Григорию Потемкину), автор двухтомной «Семейной хроники», изданной в 1988 году в Париже, вспоминала:

Наискось от нас по avenue des Fleurs жила баронесса Варвара Ивановна Икскуль, та самая дама, портрет которой находится в Репинском зале Треть­яковской галереи. <...> Варвара Ивановна была не только красива, но и очень умна. То сердечное внимание, которое она проявляла в отношении меня летом 1926 года, я считаю большой честью. Опираясь на трость, одетая во все черное, с белой камелией в петлице, Варвара Ивановна часто стучала мне в окно, при­глашая пойти с ней к морю. Сидя на набережной, мы говорили о России, и я читала по ее просьбе есенинские стихи. При этом я замечала, что она с болезнен­ным интересом слушает подробности о жизни холодного и голодного Петрограда начала 20-х годов[6].


[1]  Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер. Т. 1. М., «Искусство», 2004, стр. 397.

6 «Новый мир» № 1

[2]  Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер. Т. 1, стр. 386.

[3]  ГАВМФ, ф. 417. оп. 4, ед. хр. 274-2747.

[4]  Нестеров М. В. Давние дни. М., «Искусство», 1959, стр. 183.

[5]  Кап л ер А. А. Тарновские из Качановки. Легенды и были <vilavi.ru/sud/300706/ 300706.shtml>.

[6] Аксакова-Сиверс Т. А. Семейная хроника. Ч. 2-я. Париж, «Atheneum», 1988, стр. 47.