тельностью подмечая в своих персонажах человеческое, Снегирев не смотрит на них из трансцендентного высока. Он не судья, а соучастник* Тот, кто ищет баланс между моралью и чувством, светом и тьмой.

На прямой вопрос, почему юмор в его произведениях позитивный, Снегирев ответил следующее:

«Мой герой не боится быть смешным и жалким. Он смеется над самим собой или над парадоксами окружающей действительности, которых много—только умей замечать. В момент ‘‘ничтожности’’, молчания Эго и растворения в мире, человек приближается к состоянию бога»[1].

В рассказе «Как бы огонь» герой встречается с бывшими одноклассницами, одна из которых—его первая неудавшаяся любовь. В ходе разгульного вечера он попадает в забавные сексуальные перипетии, но постоянно оказывается в дураках, как и в юно­сти, пока не делает решительный шаг и не закрывает наконец-то многолетний ге­штальт с недоступной возлюбленной. Причем закрывает трижды: добившись сексу­ального контакта, сказав —- впервые — что любит ее, и прыгнув с моста в реку. Хоро­ший, жизнеутверждающий рассказ о любви, жизни и любви к жизни. Но есть в нем еще одна психологическая растяжка: на протяжении всего действия герой ожидает звонка жены. Телефон, на который он бросает виноватые взгляды, словно становится соучастником, тяготит и стреноживает. Зато после прыжка в реку, ощущая себя глу­пым, мокрым и свободным, герой сам уже хочет, чтобы ему наконец позвонила жена.

Можно лицемерно наморщить нос и сказать, что это рассказ про измену. Но получится кислая мораль. Ведь когда любишь , по-настоящему, то и изменять не хо­чется. А если измена есть, значит, есть нерешенный вопрос, задать который надо самому себе. Что герой рассказа и делает. И даже щ по-своему —решает.

Проза новых экзистенциалистов обладает внутренним локусом Контроля. Не ссылаясь на волю богов, на государство или абстрактное «общество»/новые экзис­тенциалисты делегируют ответственность за собственную жизнь самому человеку. «Не жизнь многогранна, не в жизни страдания соседствуют со смехом и даже порой напрямую связаны, а в самом человеке. В каждом из нас мерзости соседствуют с божественным. Более того, одно невозможно без другого, стремление к свету часто вызвано внутренней борьбой и раскаянием^ (А* Снегирев) .

Все определяет твой свободный выбор. Хочешь — у тебя будут пьяные прости­тутки. А хочешь — пятеро детей «от одной жены», как любит повторять Прилепин. Или то и другое вместе. Это твой выбор и дело твоей совести. Так же, как и послед­ствия этого выбора. Но чтобы жизнь была настоящей, полноценной — будь искрен с собой. «Я точно знаю, кого среди моих читателей нет; — говорит Снегирев, — нет трусов и ханжей, нет потребителей “традиций”».

Снегирев освобождает калейдоскоп наших чувств. И казавшееся унылым суще­ствование вспыхивает спектром разноцветных переживаний, раскрывая непости­жимую в своем многообразии мозаику жизни: «Красить все одной краской глупо, жизнь сверкает бесконечным числом граней, с любой, даже самой мрачной безыс­ходной трагедией всегда соседствует беззаботность, счастье, пение птиц и детский смех» (А. Снегирев);

Художественная вселенная Анны Козловой устроена иначе. Как в детской игре в домик, оборудованный под наброшенным на стол покрывалом, Анна показывает нам темноту норы, в которую человек загоняет себя. Но обещает: если откинете одеяло, то будет по-другому. Воздух и солнечный свет. Надо только решиться сорвать душную пелену страхов и предрассудков.

Проза Снегирева и Козловой резка и может казаться грубой. Это объяснимо: они заходят на территории, которые пугают. Исследуют зону внутреннего неблаго­получия, оставшуюся нам в наследство. Но их проза — жизненно важная терапия. Ведь, преодолевая вслед за авторами свои страхи, i-v мы освобождаемся от них.

«Искусство — это труд, боль и просветление» (А. Снегирев).


[1] Александр Снегирев:«Я смеюсь, потому что люблю...» Беседу вела А. Жучкова. Вопро­сы литературы № 3,2017. С. 206-224.