В сцене первого сближения Юли и Марека: «В расстегнутых джинсах Марек встал с кровати, подошел к столу и взял из ящика презерватив. Упал потревоженный карандаш и закатился под батарею».

рекомендуем техцентр

Жизнь героини становится волнительной, разноцветной, колыхающейся. Юля переживает и пережевывает типичные подростковые проблемы: любовь, предатель­ство, самоопределение, уход из семьи, отношения со своей фигурой, диета, деньги, трудности социализации, помощь окружающим, принятие себя. А автор, увлекшись, словно забывает не только о том, что героиня больна, но и о том, что она подросток. С середины книги Юля вдруг начинает мыслить и говорить как взрослая женщина: «Марек, чего ты хочешь от меня? Как ты можешь все это мне говорить?.. Ты не чув­ствовал моей любви, поэтому ты пошел и трахнул другую женщину, и теперь ты хо­чешь, чтобы все было, как раньше? Но каким образом?».

И шизофрения, вроде как составляющая содержание книги, оказывается уже не нужна. Комплекс проблем, терзающих героиню,—это традиционные вопросы взрос­ления, мучительные подростковые страхи. «У меня не было будущего. У меня не было потенциальности. Все, что могла предложить мне шиза, я уже видела и знала, а други­ми вариантами она не располагала. Дело было в том, что я никогда не встречу мужчи­ну, я не полюблю, я не смогу стать матерью, максимум, что мне светит, — это завести добермана и быстро свести его с ума, чтобы прогуливаться с ним по траектории восьмерки. Потом доберман сдохнет, и моим другом станет хозяйственная сумка — вот в чем было дело». Шизу отсюда можно убрать, но суть фрагмента не изменится, потому что останется основное—страх взросления, незнания себя: я не встречу/встре- чу мужчину, стану/не стану матерью, заведу добермана, но максимум, что мне светит в итоге, — прогуливаться с ним, а когда он сдохнет — с хозяйственной сумкой. Вот все, что может предложить мне жизнь. У меня нет потенциальности.

Это книга о подростковом сознании, а не о шизофрении, которая всего лишь метафора. Настоящая шизофрения не такая. В книге Анны Козловой болезнь лишь иллюстративный фон: повышенное либидо, забавные картинки, голоса в голове, рассказывающие о смысле жизни (если бы «голоса» в самом деле говорили то, что в романе «F20», каждому не помешало бы завести себе такие).

Как только шизофренический модус перестает быть центром повествования, появляется настоящая Анна Козлова — с ее страхами и болью. С нежностью и лич­ностными открытиями. С хлесткой иронией и горечью жизненных наблюдений. И язык обогащается живыми, воздушными образами, чувственными переходами, сле­зами и объятиями:

«...я стояла на краю оврага, сверху на меня сыпались птичьи перья. Все вокруг было белым. На дне оврага лежали подушки, очень много подушек. Я услышала, как Анютик говорит мне:

— Тебе надо спрятаться.

И я шагнула в овраг. Я упала на гору подушек и затихла. Перья продолжали па­дать. Интересно, сколько я смогу здесь быть, пока меня не найдут? — спросила я себя и сама же себе ответила: сколько хочешь».

Появляется фирменная ирония Анны: «Что же это такое?! — мама раскачива­лась на стуле с рюмкой водки в руке.—- Наши дети курят, пьют, занимаются сексом! Как мы могли это допустить?! Что мы сделали не так?»

И стопроцентно жизненный психологизм. Там, где Снегирев показывает, Шар- гунов рассказывает, Рубанов объясняет, Анна — понимает. Каждую интонацию, каждую эмоцию, каждое — точно выверенное — слово:

«— Так не бывает, — сказала я. -—-Так не может быть, не существует таких оши­бок. У меня был пес, Лютер, и я любила его. Я не оставляла его, не уходила от него к другим собакам...

—Ты совсем охерела? — разозлился он. — Ты меня с собакой своей сравниваешь?

— Я не сравниваю, — ответила я, — я просто пытаюсь тебе объяснить, что слу­чилось. Ты меня предал, просто так... Безо всяких причин. Ты стал встречаться с другой девушкой, и из-за этого все, что было... оно как-то... обесценилось. Ты пере­стал для меня быть... —я долго подбирала слова, чтобы звучало не слишком оскор­бительно, — особенным».