не бутылку водки и распить в спортивной раздевалке» (А. Козлова)[1]. Но в этой вой­не не было боевого братства, о котором мы читали в детстве, и не было места подви­гу. Каждый остался в одиночестве, лицом к лицу с рухнувшим миром, а былые това­рищи превратились в конкурентов в борьбе за существование.

Что было целью этой войны? Выживание, деныи? Наверное, в глобальном смыс­ле, это была война за человека в себе. Но нас не учили, как становиться человеком.

Нас учили воевать.

А. Снегирев и А. Козлова воюют до сих пор. Ребята, боевые товарищи, я вижу ваши раны, чувствую вашу боль. Отдирая окровавленные повязки с души, вы сви­ваете из них свитки ваших текстов про страдание и смерть. «Меня притягивают страдания и ужас. Сам устал, но что делать», — полушутя-полусерьезно признается Снегирев.

Ему вторит Анна Козлова: «Я достаточно мизантропична, агрессивна и очень часто ощущаю абсурдность и бессмысленность жизни, когда она является просто временем, которое человек делает никому не нужную работу. Ест, спит, преследует каких-то мужиков. И это наполняет меня самым настоящим ужасом. Я думаю, что это ужасно, чудовищно, особенно когда ты это осознаешь. Надо что-то делать, что- то менять».

В их прозе — экзистенциальный ужас бытия. Ощущение пустоты под ногами и тошноты от бессмысленности любого действия. Энергия вызова и призванность к подвигу во имя неизвестно чего. Как писал Ремарк, человеку, чью раннюю юность искорежила война, делать в мирное время нечего. Но Снегирев и Козлова— не по­терянное поколение. Они не соглашаются ни с какой идеологией, но отказываются признавать поражение. Непозволительная роскошь потратить жизнь на сожале­ния. Их проза — экспериментальна, она существует в условиях абсолютной свобо­ды выбора. Это новый экзистенциализм, осознающий индивидуальное существова­ние как единственную данность. Новый для России, потому что прежний, начав­шийся, например, у А. Платонова, не смог прорасти в то время и на той почве.

Экзистенциальное мироощущение основано на отсутствии любых ориентиров, верха и низа, добра и зла. Каждый шаг —- свободен. Но почвы под ногами нет. Не осталось морали, которая не была бы опрокинута практикой, идеологии, которая не была бы отторгнута жизнью. Поколение 90-х едет по жизни в абсолютной, блис­тающей тьмой пустоте.

А. Козлова: «То, что считается жизнью и транслируется как жизнь, это всего лишь витрина, из-под которой каждую секунду вылезает плесень»[2].

А. Снегирев: «Что бы мы ни делали, все обратится в прах. Дом я построил; но он сгорел, дерево посадил, но его срубили, а сын в могиле»[3].

Человеку, в полной мере осознавшему абсурд, остается одно — признать свое существование единственной данностью. Принять и почувствовать себя самого — с томлениями плоти, завихрениями духа, всем-всем данным природой и богом. И кровью и слезами, болью и радостью — утвердить свое бытие.

А. Снегирев и А. Козлова пишут ярко, яростно вчувствываяеь, вслушиваясь, впитываясь в мир. Продираясь сквозь отчаяние и пустоту. Утверждая право челове­ка быть собой.

«Любой писатель любого жанра пишет всегда только то, во что верит сам. Пи­шет так, как считает возможным. И я не исключение, я пишу для себя с одной лишь ремаркой—я не отделяю себя от других людей. Человечество — единый организм» (А. Снегирев).


[1] Анна Козлова. «Человекэто фонтан крови». Беседовал И. Панин.

[2]  Козлова А., Жучкова А. Интервью с Анной Козловой. Jhxterramypa, августсентябрь 2017.

[3]  Александр Снегирев: «Я смеюсь, потому что люблю...» Беседу вела А. Жучкова. Вопро­

сы литературы N® 3, 2017. С. 206-224.