В том многоли­ком Янусе, директоре-режиссере-лор- де, сосуществовали высокомерие, ка­приз и страх, трезвость ума, самодур­ство и реактивность самозащиты. Он забавлялся, издевался, куражился — и наблюдал. Управлял стихией игры и печалился о том, как своими руками превращал вольные фантазии, приро­ду живого искусства в попугайство, «идеологическую глубину души», то есть халтуру и мертвечину.

У Галко персонаж, зло и беспощад­но высмеянный Булгаковым, выходил личностью страдательной сначала, по­том — сатирической. Геннадий этот умен и талантлив? Ему же хуже. Чем острее Галко в булгаковском спекта­кле препарировал вакханалию власти лжи, тем страшнее его оборотничество, трагедия его измены самому себе. Чем больше веселимся, тем очевиднее, что никаких богатств, никакого жемчуга (немыслимые запасы жемчуга в пьесе, разумеется, неслучайны) не осталось. Как в притче о Тамерлане: смеются, значит, действительно больше ниче­го нет. Артист открывал бездну гибе­ли художника и дела, от которого не только кормишься, но с помощью ко­торого или взлетаешь, или падаешь. Геннадий Панфилович был сыгран после Воланда. В поле притяжения этой грандиозной по объему смыслов роли, похоже, оказался не один лишь директор-режиссер-лорд.

Как многие москвичи, я увидела «Мастера и Маргариту» саратовско­го театра на больших гастролях. Лето 1988 года. Сцена театра на Таганке. Жара. Народу — тьма и тьма, несмот­ря на август. Почему-то Воланды со свитами облюбовали именно таган- ковские подмостки. А закатный бул­гаковский роман, не утоляя жажду правды обо всем запрещенном, будо­ражил и будоражил воспаленное вооб­ражение. Впервые в России роман был опубликован в журнале «Москва» в 1966-1967 годах. В 1977 году впервые поставлен Юрием Любимовым. Лю­бимов сделал заявку на постановку сразу после журнальной публикации. Ставить разрешили через 10 лет. И была сенсация! Успех — сногсшиба­тельный!

Сравнивать не стоит, хотя одну принципиальную вещь отметить надо. Любимовский спектакль был остроса­тирическим, злободневным, бытовым, несмотря на библейские сцены с Пила­том и Иешуа. В центре того спектакля, так выходило и так запомнилось, была красавица Нина Шацкая. Маргарита. Королева. Так выходило и так запом­нилось, в центре — любовь. Любовь — цель. Сделка с дьяволом — средство достижения цели. Сила сатанинского крема — главное. В слове «любить» мерцал смысл слова «убить», жуткая рифма. Сцена обнажения Маргари­ты — одна из первых в те времена, раз­рушающих табу демонстрации обна­женной натуры. Скандальный экспе­римент, а не придраться: цензуровано. Эротическая сцена-вызов поставлена деликатно: Марго — Шацкая смотрит бал, сидя на краю авансцены спиной к зрителям. Голую спину закрывают великолепные, почти до пояса, золо­тистого блеска волосы. В полете фигу­ра женщины-ведьмы будет обмотана белым махровым полотенцем. Как по­сле бани. Сам полет затмевал все иное. Придуман он мощно. Давид Боров­ский предложил для «Мастера» сцено­графический коллаж из любимовских спектаклей. Грубо сколоченный гроб и занавес из «Гамлета». Роскошная золотая рама из «Тартюфа».