Призвание есть Божье повеление. Пушкин в «Пророке» резко, беспощад­но изобразил операцию преображения. Это акт превращения человека лукаво­го, празднословного, если угодно, чело­века играющего, лицедействующего — в художника, самостоянье которого основано «по воле Бога Самого». И залог величия внутренне преображен­ного художника, поэта ли, артиста ли в том, чтоб исполнить высшую волю.

В театре много званых, мало из­бранных. С избранными, вероятно, каждый раз должна происходить же­стокая, «пророческая» операция. Бес­пафосное определение призвания при­надлежит Баратынскому: «Дарование есть поручение». Александр Галко — артист поручения. Лицо его отражает вслушивание в «музыку сфер», парт­нерскую зависимость от диалога выс­шего порядка. Он один из последних русских артистов, в ком ясно прояви­лась личная тема в актерском искус­стве. Белорусские корни, он призна­вался сам, подстегнули дальнейший его рост в атмосфере естественности для него русской культуры. Тема про­слеживается в крупных булгаковских и платоновских ролях Галко. Связана прежде всего с эсхатологическим под­ходом к миру, к конечным судьбам ми­ра, к тому, что будет после, то есть — к высшему смыслу и цели земной жиз­ни. Вот почему он — артист «послед­них», «проклятых», вечных вопросов. Стало быть, Александр Галко — из когорты служащих в театре трагедии. Увы, исчезнувшей Атлантиды.

Галко, быть может, и в театральные педагоги пошел оттого, что захотел за­глянуть за черту: что будет, каков бу­дет артист после него, после его вре­мени. Одним из первых спектаклей, выпущенных Александром Григорье­вичем со своими учениками, была «Гроза». Я видела спектакль на фести­вале «Подиум» в Москве. Там был аскетизм игры, попытка осмысления молодыми брани «верха» и «низа». Он и их воспитывал для театра трагедии, русской трагедии. У Андрея Платоно­ва в записных книжках есть помета: «Все возможно — и удается все, но главное — сеять души в людях». Для Галко, платоновского артиста, вот это «сеять души» — едва ли не программа театральной его педагогики. Да и ядро его собственного творчества.

Саратовскому театру драмы и ре­жиссеру Дзекуну принадлежит честь сценического открытия пьесы А.Пла- тонова «14 Красных Избушек». И бо­лее того — честь возвращения русско­му театру пространства евангельских смыслов, мистериального, а не только социально-публицистического про­чтения запрещенного в советские вре­мена драматургического наследия. Впервые за многие десятилетия после забвения «Багрового острова» и за­прета в 1929 году спектакля А.Таирова саратовцы в 1988 году сыграли этот презлой булгаковский памфлет как пьесу катастрофы, мистическую исто­рию о дьявольской силе разномастных «Лукичей», о разгуле идеологическо­го диктата, бесконечно продолжающе­го уничтожать любую свободу, свобо­ду творчества в частности, бесстыдно прививающего заразу лакейства, пси­хологию угодничества. Заражен чело­век — и все заражено: приспособлен­чеством, предательством, продажно­стью, завистью, ложью. Карнавал обо- ротничества. Галко в том феерическом спектакле атмосферы шабаша крова­во-багряных оттенков и зеленоватых дымов играл Геннадия Панфиловича, директора и режиссера театра. По Булгакову — «очень опытного». Он же — лорд Гленарван. Галко был, если позволительно такое сравнение, «ма­леньким Воландом». Нет, не мелким бесом, — азартным бесом среднего зве­на дьяволовой свиты.