Я надеюсь, что Вы будете снисходительны. После взятия Варшавы меня невероятно грызет тоска по родине, я возмущена тем, что уехала, и ощущение препятствия, преграждающего мне путь, сво­дит меня сума и бесит.

Подробнее...

И в силу этого резона Все поклонились и ушли.

Ни на Петровке нет буянов,

Ни на Кузнецком на мосту.

Слетел, конечно, Адрианов,

А князь остался на посту.

И над убытками шпионов Смеясь, сей новый Деларю Сказал: «Четыреста миллионов,

О фон сэ муэн ке же тэ крю»[1].

Подпись под стихотворением неразборчива, но ниже можно про­честь: «С Туманова».

Подробнее...

Он заставил уехать после злополучного Самсоновского дела[1], пред­сказывая нам тысячу опасностей. Я провела 2V2 недели в Литве, в глубокой деревне, в старом доме, в стенах, населенных предками, где ни к чему не прикасались со времен Наполеона. В этой обстанов­ке «Форт Шаброль» соединился под гостеприимным кровом Ксаве­рия Браницкого. Но когда я поняла, что Варшава была действитель­но под угрозой, я вернулась к моему Мужуочень опасаясь немцев, но еще более боясь, что я не на своем посту.

Подробнее...

Патриотические настроения в тылу Российской Империи, время от времени выливаются в стихийные дикие выходки толпы. Любопытное стихотворение на эту тему, написанное, вероятнее всего, с июня по сентябрь 1915 года, хранится в архиве Маннергейма. На пожелтевшей бумаге надпись рукой Маннергейма по-шведски: Skamt over furst Joussoupoff (шутка про князя Юсупова)[I].

Подробнее...

С тобой, мой в прошлом подчиненный, Я дни не первые знаком, —

Пылал, огнем весь начиненный Ты пред Владимирским полком.

Подробнее...